Театр у моста - 2010

2010


23.03.2010 Пермский театр «У Моста»: реакция человека «из подполья»

Может быть, это просто случайность, что театр, существующий в Перми уже 22 года, стал популярен в Екатеринбурге только сейчас. Но хочется думать, что за этим обстоятельством скрывается некая тенденция обнаружения перемен в сфере художественной практики.

Три спектакля, которые мне удалось посмотреть — «Панночка» Н. Садур, «Калека с Инишмана» и «Сиротливый запад» МакДонаха, — наводят на мысль о совпадении с эстетическими впечатлениями от многих современных отечественных артефактах последних 2-3-х лет и в кинематографе, и в драматургии, и в танце. На мой взгляд, стихийно происходит смена предмета художественного исследования: традиционно отечественное искусство интересовал человек в социальном контексте, который мог трактоваться и очень конкретно, и тогда произведение искусства обретало черты своего рода художественно-социологического исследования, и весьма абстрактно, как некая современная общечеловеческая социальная среда. Но в таких произведениях, как «Исчезновение» А. Звягинцева, «Однажды в провинции» К. Шагаловой, «Эйфория» И. Вырыпаева, «Пленный» А. Учителя, «Волчок» В. Сигарева, «Как я провел этим летом»
А. Попогребского, драмах МакДонаха и многих других, критиков настораживает и часто вызывает раздражение повышенная герметичность художественного мира. Вроде бы в них присутствуют бытовые детали и узнаваемая фактура некой объективной реальности маленького городка, заводского поселка, вообще — места действия, которое имеет четкую географическую и бытовую привязку, что провоцирует восприятие, ориентированное на «реалистичность» происходящего и показанного.
Но это впечатление обманчиво. Зрители и критики начинают сопоставлять персонажей и обстоятельства их жизни с реальными социальными приметами, и обнаруживают несоответствия, что порождает обвинения авторов в «незнании жизни», «искажении» и т.п. Вот если бы перед нами была откровенная притча, гротеск, фарс, любой жанр, отчетливо указывающий на условный характер происходящего, тогда бы это примирило зрителей с трактовкой авторов. Но в том-то и дело, что никакой явной игры в предложенные обстоятельства, фантастичности и придуманности эти произведения не демонстрируют. Они настаивают на том, что весь этот ужас, в котором живут герои, обыкновенен, зауряден, вполне возможен здесь и сейчас, и вам не оставляют спасительных сомнений, что с нами-то ничего подобного случиться не может.
Другое, чаще всего встречающееся критическое замечание, что произведениям не хватает смыслового горизонта: неужели, говорят недовольные, это и есть вся правда? Неужели не может быть ничего другого? Где место надежде? Все вроде бы похоже на жизнь, но этой художественной реальности не хватает воздуха, она очень плотная, из нее нет выхода ни в какую другую реальность. Этой группе адресатов очень хочется локализовать ужас показанного в каком-нибудь месте, например, в российской провинции, или в ирландском поселке, или на чеченской войне. Тогда опять же художественный факт приобретет статус социологического факта, а сознанию и чувству легче справиться с таким диагнозом: ведь это не совсем про меня, а про неких социальных «других».
То, что критикам кажется недостатком, мне представляется художественным открытием. Герметичность и плотность нужны для того, чтобы действительно не осталось никакого выхода: мы лицом к лицу оказываемся с проблемами, которые вынуждены решать сегодня и сейчас. Ничего нельзя отложить, никто не поможет, неизвестны никакие рецепты, ниоткуда не придет совет и спасение. Нас как будто заперли в комнате, и не выпустят до тех пор, пока мы из наблюдателей не превратимся в участников. Нам не оставлен шанс на превосходство нашей позиции. По-моему, это очень точно соответствует состоянию сегодняшнего мира, в котором отсутствуют любые гарантии: жизни, безопасности, смысла, перспективы. Мы, современные люди, живем наощупь.
Все это требует нового способа эстетического проживания. Мне кажется, труппа Пермского театра «У моста» нашла такой способ актерского и сценического существования. В спектакле «Панночка» есть два контрастных мира: реальный, бытовой, и мистический. Мир украинского подворья предельно приземленный, теплый, уютный, вкусный, весь пронизанный светом и удовольствием от жизни. Мир панночки — смерть, мрак, холод. Но главный ход спектакля — переворачивание оппозиции жизни и смерти: на самом деле, эти два мира странным образом связаны. В мире горилки, женских прелестей Хвеськи, юмора казаков все ясно и предсказуемо. А с панночкой Хома Брут испытал страшный, захватывающий, буквально забирающий душу полет над бездной. У панночки, по сравнению с Хвеськой, есть чем соблазнить Хому. Мир панночки влечет к себе, завораживает, не отпускает, и, в конце концов Хома делает первый шаг ему навстречу, но и навстречу своей гибели. Да, он сочетается символическим браком с панночкой, гибнет, но бурсак Хома стал-таки настоящим философом. Сценическое пространство сжато и спрессовано в центре, действие сосредоточено перед воротами и за ними. Ворота, которые открываются при переходе из одного мира в другой, можно трактовать как метафору изнанки жизни: на переднем плане люди пьют, едят, целуются, рассказывают байки, но это только поверхность, за которой, на самом-то деле, холодная смертоносная бездна — настоящее Реальное.
Смерть вообще занимает огромное место в ряду тех авторов и произведений, о которых я писала выше. Какая-то странная, но железная логика заставляет героев испытывать присутствие смерти: умирать от рук людей, становится свидетелем или причиной смерти других людей. Смерть всегда приходит от близких. Осмысление этого есть и в спектаклях Пермского театра, особенно много смерти в пьесах МакДонаха. Возникает устойчивое ощущение и даже уверенность, что смерть необходима, именно ее неумолимость, кажущаяся случайность и делает пространство жизни таким сжатым. Все герои настолько тесно повязаны друг с другом, опутаны многочисленными зависимостями, что не могут вырваться, не причинив боли. Они живут в каждодневном и привычном аду, у которого нет никакого внешнего источника.
Вот поэтому перед нами ни в коем случае не социальный реализм. Ад, в котором живут герои МакДонаха, полностью их собственный, домашний, социальные обстоятельства ничего не проясняют в этой ситуации. Это мир близкого, а не дальнего. Нет никакой другой жизни, и не будет, есть только одна, единственная. От близких никуда не деться, с ними невозможно развестись, их нельзя изменить. Мне кажется, это очень важно: сменить оптику с широкого масштабного взгляда на современную жизнь, фокусируясь на локальном, малом. Авторы как бы совершают эксперимент над человеком, погружая его в вынужденное соседство с другими людьми, подвергая их изоляции от большого мира, и тогда люди обнаруживают неожиданные стороны своей природы, которые мы никогда бы не увидели в другом ракурсе.
Такое уплотнение социальной проблематики до маленького пространства семьи, квартиры, поселка, задает особый эмоциональный регистр. Артисты очень точно и тонко передают эту смесь любви-ненависти, не впадая в надрыв, в явный фарс, в карикатуру. Традиционный психологический реализм здесь неуместен, зато востребована манера игры на грани переживания-представления, перевоплощения-остраннения, с которой актеры блестяще справляются. Вопрос о том, осуждают или оправдывают актеры своих персонажей, даже не встает в силу своей неуместности. У героев, собственно, нет того, что мы привыкли называть характером. У каждого есть история его жизни, и актеры играют именно ее. На сцене происходит столкновение этих историй, и мы видим результаты этих столкновений-персечений. Авторы — режиссер и драматург — рассказывают не столько об отдельных героях (вообще современное искусство — не о героях, героев больше нет), а об устройстве жизни, ее сетях, похожих на паутину.
Я думаю, нам жизненно необходим этот рассказ и такой взгляд, иначе нам грозит по-прежнему пребывать в иллюзии, что хорошее обязательно каким-то образом наступит, и все рано или поздно образуется, где-нибудь, когда-нибудь, как-нибудь. Я благодарна Сергею Федотову и руководимому им театру за трезвый, мужественный, по-настоящему современный взгляд на человека.
Татьяна Круглова, доктор филос. наук, профессор кафедры эстетики УрГУ.