Театр у моста - 2010

2010


02.02.2010 Сегодня аванград — это классический театр

Интервью с Сергеем Федотовым. Беседовала Мария Ясинская.

ПРОСТО Я РАБОТАЮ ВОЛШЕБНИКОМ

— Каково ваше впечатление от этих гастролей?

— Незабываемые. Киев мистический город. Это Булгаков, это «Белая гвардия». Нам было очень важно приехать в Киев. Немного обидно, что мы привезли на ГОГОЛЬFEST МакДонаха и не привезли нашего любимого Гоголя. Я думаю, мы единственный в мире театр, который имеет в своем репертуаре 5 спектаклей по Гоголю. «Панночка», которую мы играем уже 20 лет, стала для нашего театра таким же символом, как «Чайка» для МХАТа. Но за последние 3 года МакДонах для нас стал таким же близким, как Гоголь. Между ними очень много общего. Я бы не побоялся сказать, что МакДонах — это Гоголь нашего времени.

— То есть Гоголь для вашего театра — одна из философских или, как вы говорите, мистических вех?

— Да. Гоголь помог нам открыть свой театральный язык, сочинить свое театральное измерение, свою эстетику. На гоголевских спектаклях мы научились играть трагический гротеск, мистический реализм, психологическую эксцентрику, бытовой абсурд и т.д. Так сложилось, что мы проверяем на «Панночке» всех новых актеров.

— Как?

— Все приходящие в театр актеры обязательно должны репетировать в «Панночке». Это для нас как лакмусовая бумага, которая показывает, насколько человек НАШ, насколько он чувствует Гоголя, насколько актер «мистик». Лет 10 назад артист, который хотел работать в нашем театре, на первой же репетиции «Панночки» упал с телеги, поломал ребро, вывихнул ключицу и выбил зуб. И мы сказали ему: «Значит, тебе здесь быть не нужно. Гоголь тебя не принимает». Гоголь был очень странным человеком, в его жизни происходило огромное количество невероятных вещей. Мы,как будто следуем по его пути. И даже сейчас нас как будто притянули к себе совершенно незнакомые нам до этого организаторы «ГогольFestа» — Киевский театр «ДАХ». Когда мы только ехали в Киев, уже предчувствовали, что встретимся с чем-то необычным. Так оно и случилось, мы познакомились с уникальными людьми из театра «ДАХ». Участие в подобном событии для нас очень важный опыт. Он требует дальнейшего осмысления. Много пищи для размышлений нам дал спектакль «Эдип» Влада Троицкого. И потом за 20 лет существования нашего театра мы ни разу не играли в таких пространствах, как «Арсенал». Если честно,это была настоящая авантюра.

— Почему?

— Потому что мы никогда не играли в подобных пространствах. В нашем театре 180 мест. На гастролях мы всегда выбираем залы не больше 250 мест, и обязательно должна быть традиционная сцена-коробка. Когда я приехал сюда в июне, чтобы осмотреть театр, и Влад привел меня в «Арсенал», я сказал: «Классно!». А сам подумал про себя: «Капец!», потому что играть без закулисного пространства для нас совершенно немыслимо, актеры наполняют его «шлейфом» своего подсознания. И уже оттуда — из этого пространства идет энергетика, которая проецируется на зрителя. В помещении «Арсенала» закулисья нет, поэтому актерам предстояло играть «голыми». Когда нет закулисного пространства, аккумулирующего общее, коллективное подсознание актеров, их энергетика просто растворяется в воздухе, «гаснет», как свеча на ветру, «не долетает» до зала. Так что c точки зрения модели театрального мироздания — это был не спектакль, а битва по поводу спектакля. Но профессионализм заключается в том, что театр должен уметь в любых условиях создать Свое пространство, свою атмосферу. Здесь в Киеве для нас был очень полезный опыт, хотя мы смогли реализовать не более 15 процентов из того, что мы обычно играем. Тем не менее, даже эти 15 процентов дали свой результат — контакт со зрителем был. Мы это почувствовали. И я очень рад, что согласился на эту невероятную авантюру. «Арсенал» — это совершенно особая структура помещения, своя акустика и необычная форма здания. Она совершенно не предназначена для театра психологического проживания, театра подсознания, энергии, тончайших нюансов и душевных изменений. Здесь можно и нужно играть другой театр. Поэтому сюда совершенно замечательно вписался «Эдип». Думаю, что Шекспир получил бы здесь еще большую энергию и силу. Конечно, фестиваль такого уровня должен иметь 3-4 разные площадки, и в данном случае хотелось бы видеть большее участие властей, потому что «Гогольfest» — это мощнейший вызов, это уже знаковый для Европы фестиваль. Театр «У моста» побывал более чем на 70-ти фестивалях и мы можем ответственно заявить, что подобных фестивалей в Европе «раз- два и обчелся». Для нас очень важно и то, что пространство «Арсенала» изменило акценты в наших камерных спектаклях. Обычно, когда мы играем «Красавицу из Линэна», зритель весь спектакль просто «умирает» от смеха. На «Гогольfeste» эта история получилась более драматичной. МакДонаховская парадоксальность, гротесковость, стали здесь еще более резкими. У МакДонаха совершенно особая природа юмора. Наблюдая за его героями, зритель смеется и в то же время ему стыдно, за то что он смеется. Я могу объяснить, что такое юмор МакДонаха на одном жизненном эпизоде. Однажды зимой, когда я еще учился в школе мне на встречу шел мой учитель физкультуры — толстенький кругленький дяденька. Не доходя четырех метров, он вдруг на моих глазах поскользнулся, упал назад себя и стал невероятно смешно качаться как неваляшка,пытаясь подняться. Падая, он больно ударился затылком об лед. Я слышал звук этого удара и видел, что человеку ужасно больно, но при этом я хохотал ему в лицо и не мог остановиться. Вот такой смех бывает на «Красавице» и «Черепе», когда люди смеются, и вместе с тем понимают, что это стыдно, что над этим смеяться нельзя. Это МакДонаховский смех, квинтэссенция его парадоксального мышления.

 Как родилась ваша страсть к МакДонаху?

— Бывают мистические случаи, когда названия или авторы приходят совершенно неожиданно. Когда мы увидели в Праге спектакль «Сиротливый запад», я просто заболел МакДонахом. Он меня поразил, ошеломил. Причем пражский спектакль был очень скромным в постановочном плане: играло четыре артиста, на сцене одна неизменная декорация — интерьер бедной ирландской комнаты. Но я был потрясен самодостаточным миром пьесы, миром автора, его сумасшедшей энергией. Все наши Макдонахские спектакли рождались очень быстро. «Сиротливый Запад» мы репетировали три недели, «Череп из Коннемары» — две, «Красавицу из Линена» поставили практически за 10 дней. Мы погружаемся в его мир, позволяем ему «вариться», «бродить» в нас, а после взорваться невероятными проявлениями.

— Актеры выучили текст «Черепа из Коннемары» за 10 дней?

— Да. Мы не умеем ставить спектакли долго. Обычно я делаю постановку за три недели. Первую неделю идет работа над текстом, погружение в него, исследование контекста, художественного мира автора. Вторую неделю мы делаем на сцене этюды, ищем интонацию и психофизический жест. А за третью неделю — я собираю спектакль.

— То есть это абсолютно западная система очень быстрых репетиций. Как удается при этом добиться психологической точности?

— Не знаю. Это мистика. Это шаманство. Просто я работаю волшебником.


МАКДОНАХ

— Раз уж вы затронули тему мистики, хочу вам задать такой вопрос: В ваших спектаклях огромное количество, мягко говоря, провокативных вещей с разбиванием черепов, могилами и прочими инфернальными мотивами. Зрительница рядом со мной даже не выдержала и вышла посреди спектакля. Известно, что у артистов существует страх, что можно притянуть в жизнь то, что ты играешь на сцене. Что вы думаете по этому поводу?

— Я очень удивился, когда на 10-тый год существования нашей «Панночки», ко мне после спектакля подошел артист другого театра и сказал, что в гроб на сцене ложиться нельзя, так как может случиться что-то нехорошее. Я в это не верю. Наши актеры играли «Панночку» и ложились в гроб более 2 тысяч раз — и, слава Богу, все хорошо. Мы играем МакДонаха уже 3 года. Уже три года актеры прыгают в могилы и крушат черепа. Я думаю, вопрос не в актерстве: если душа чиста, то актеру совершенно не страшно играть с гробом, с могилами, с черепами. Темные силы проникают в наш мир, когда чувствуют трещину. Мы веруем и нам не страшно. И если вы почувствовали, сегодня на спектакле по пьесе МакДонаха — достаточно жесткого и брутального драматурга — в финале возникает свет, ощущение катарсиса и невероятное желание жить. Уникальность МакДонаха в том, что на самом деле он пишет про свет. Когда мы говорим «мистический» — это не значит, что мы имеем в виду только черные силы. В инфернальном мире есть и черные, и светлые силы. Мы обращаемся к светлым. Мы всегда слышим, что с нами Бог. К языку МакДонаха нужно привыкнуть. Когда мы первый раз играли в нашем театре «Сиротливый Запад», сразу после спектакля интеллигентные мужчина и женщина вскочили как ошпаренные, закричали: «Позор!» и затопали ногами. Но когда три года назад,мы впервые в России поставившие всю Линэнскую трилогию показали ее на фестивале «Реальный театр» в Екатеринбурге, куда съезжается вся московская и питерская театральная критика, на другой день центральные газеты, написали, что в России открыт новый гениальный драматург, и он сейчас пойдет по всей России. Я не поверил,но так оно и вышло. Сейчас в стране более 100 постановок по пьесам МакДонаха. Это «Человек-Подушка» во МХАТе, это «Сиротливый запад» и «Королева Красоты» в «Сатириконе», «Красавица из Линнэна» в Вахтанговском, в театре "Балтийский Дом"-"Калека с Инишмана",в Ленсовете-"Королева Красоты«,в Питерском театре Сатиры «Лейтенант из Инишмора» и т.д.

— И, тем не менее, критики до сих пор пишут, что пока никому не удается понять МакДонаха так, как это сделал Пермский театр. Как вам кажется почему?

— Я думаю, секрет в том, что МакДонаха нельзя ставить однозначно: как комедию, как фарс, как триллер. Его миры не терпят одного измерения. Он сочинил особую среду, в которой персонажи существуют как будто бы в привычном для нас бытовом пространстве, но в то же время, этот мир в своей сложности и парадоксальности невероятно «многосложен» и открывается нам совершенно по-новому. Черный юмор МакДонаха парадоксален, и вместе с тем очень человечен. Так смеется сама жизнь, когда всматривается в смерть. МакДонах очень разный. Он глубокий, ироничный и невероятно тонкий. Он лиричен и он абсурден и парадоксален. МакДонах делает со своими зрителями и читателями невозможные вещи. Он обладает силой, способной возвращать ощущение ценности одной конкретной маленькой человеческой жизни. Он нежный, он любит своих героев. А это чрезвычайно сложно, поскольку его герои обычно головорезы, гангстеры, алкоголики, и маргиналы. И хотя в его пьесах происходят убийства и страшные вещи, в душе его герои как большие дети. В «Красавице из Линена» дочь, которая убила мать — она просто не ведала, что творила. И так в жизни бывает очень часто, когда на человека что-то наваливается, с ним что-то случается и человек теряет разум. Конечно, он должен за это отвечать. Но, тем не менее, жизнь слишком сложная штука, и объяснить эти явления бывает очень сложно. В его пьесах, персонажи открывают нам глаза на вещи, которые происходят как будто под действием автоматизма и которые нами не осознаются. Если люди живут близко, в кровной, физически предельной связи, если они привязаны друг к другу, и в то же время дико хотят эту связь разорвать, сбежать, избавиться от присутствия другого, это неминуемо закончится катастрофой. Мне кажется, что в его историях, много от Достоевского, от его идеи близкого повседневного страшного искушения. Да, МакДонах ироничен. Но вместе с тем он трагичен. Он очень дерзок, очень азартен. В его пьесах много хулиганства.

— В вашемспектакле не очень понятно, что дочь убивает мать физически. Это было основой решения?

— Конечно. У МакДонаха так написано, что только в конце монолога Морин ,читатель буквально в одну секунду понимает, что она убила свою мать. МакДонах не выпячивает труп. Ему не надо прямо на сцене показывать убийство. Он дает только знак. Я нашел этому подтверждение, когда посмотрел его фильм «Шестизарядник».

— Что вы думаете о втором его фильме «Залечь на дно в Брюгге»?

— Очень хорошее кино. МакДонаха часто сравнивают с Тарантино, но я считаю, что они антиподы. И дело не в методе. Это разница основополагающих творческих и этических принципов. У Тарантино много последователей, а МакДонах так и останется один. Его понимание мира нельзя повторить, оно уникально. Тарантиновские фильмы очень четкие и ясные, образы прямолинейные, как и положено: если это убийца, то это понятно с первого взгляда. У МакДонаха же все персонажи многослойны и противоречивы, они не открыты в драматической истории изначально, но раскрываются постепенно... и не всегда. Когда я смотрел «Залечь на дно в Брюгге» я даже не подозревал, что могу в конце фильма заплакать от того, что убили киллера, убийцу. МакДонах вызывает невероятно противоречивые чувства. Все его пьесы такие. Он открывает свою душу и ты, смотря его спектакль или читая пьесу, тоже открываешь свою душу, теряешь «защиту»...любые границы открываются, и ты становишься самим собой. Естественным человеком. И если воспринимать театр как возможность сделать людей лучше, чуточку чище — через переживания, через катарсис, через очищение как-то изменить человека — то МакДонах делает именно это. Например, русская новая драма... Я читаю много пьес, пьес чернушных, с матом, разные попадаются. И почти после каждой пьесы возникает депрессия, возникает какое-то мерзкое досадное чувство. При всей жесткости МакДонаха после спектакля у меня всегда возникает свет. Тарантино относится к смерти иронично. Он эстетизирует смерть. Убийсто в его фильмах перестает быть событием. Ты просто перестаешь замечать нарастание количества трупов. Они отходят на второй план в угоду красоте трюка, «экшена». МакДонах формирует ситуацию так, что тебе становится страшно. Ты видишь, проживаешь и физически ощущаешь смерть каждого человека. МакДонах — это антиТарантино. Он ставит во главу угла каждую человеческую жизнь. Человеческая жизнь — самая великая ценность на земле, и убийство человека — это великий грех. Все это написано у МакДонаха. У нас не было надобности показывать на сцене натуральное убийство. Оно спрятано. И в принципе это не главное в этой пьесе. Хотя я видел спектакли, где мать сбрасывали с кресла, и из жуткой раны текла кровь.

— Когда смотришь ваш спектакль, кажется, что когда Морин возвращается домой, ее мать уже мертва. В этом был невероятный трагизм, характерный не так для новой драмы, как для лучших образцов психологического реалистического театра...

— МакДонах очень умный и хитрый драматург. Его сложно поставить. Даже если чуть-чуть меняешь какую-то черточку, вся история начинает разворачиваться по-другому. Его тонкость очень трудно уловить.Это невероятно высокий уровень литературы. Я думаю, что он будет классиком. Он уже при жизни получил все возможные Европейские премии. Но, поработав с его пьесами, я понял, что это не просто классная литература. Это мастерское владение драматургическими законами. Он очень оригинально строит интригу, все время разворачивает взгляд, поворачивает ситуацию. На протяжении пьесы ситуация меняется несколько раз. Каждый его персонаж уникален, у каждого свои особые границы внутри истории, своя интонация, свои жесты, своя насыщенная предыстория. Он рисует объемные характеры, в которых все время открываешь новые черты. В этой любви к тайнам личности своих героев он очень похож на Гоголя. Но из современников он не похож ни на кого. Он невероятно добрый и очень трогательный. Вы видели его фотографию? Это очень высокий красивый седой человек с наивным лицом — большой-большой ребенок.

— Насколько эта драматургия актуальна для нашего пространства, и что в ней, на ваш взгляд, является специфически ирландским?

— Я думаю, это и русское и ирландское одновременно. Помните, русское «жив курилка» — «как бы ни было тяжело, а все равно вперед и вверх», «а все-таки она вертится!», «И все-таки мы будем жить! И так жить, как мы хотим!». А в версии МакДонаха: «Супер!! Классный выдался денек: колотить черепа, пить виски, водить машину и получить билеты в Аквапарк!», «Жизнь несправедлива,но все же —я ее люблю». Чувствуете родство? Это неистребимая вера в жизнь и неистребимая жажда жить. То есть, — жажда жизни полнокровной. Я думаю, это ирландское. И русское тоже. А еще конечно пьянство, как стремление к свободе. Это и русская, и ирландская тема.

 Восприятие этого спектакля отличается в глубинке и в столицах?

— Да, нет. И в столице и в провинции в одинаковой степени зрители включаются и сопереживают. МакДонах он ведь и про нас. Как-то мы везли «Сиротливый Запад» на фестиваль в Челябинск, ехали на Газели с нашей декорацией и включили радио. И слышим в новостях, что вчера какой-то челябинский подросток застрелил своего отца. В «Сиротливом Западе» абсолютно такая же ситуация — сын убивает отца из ружья.

 Несмотря на замечательную игру Ивана Маленьких, то, что старуху Мэг играет мужчина, вносит в спектакль комедийность, подчас даже граничащую с фарсом. Актер не играет стеб, но тебе смешно. Иногда это мешает постичь неразрешимую сложность их отношений...

— Если эту роль играет женщина, то весь этот мрак и чернота выходят на первый план, не остается воздуха, «отступа»,все слишком натурально. Мы играли «Красавицу» двумя составами, так и так, и это были совершенно разные спектакли. С Иваном в роли Старухи,в спектакле возникает отстранение и особая инфернальность. А спектакли, которые играет актриса, более бытовые и ясные, в них не хватает тайны и парадокса. Нам кажется, что с Иваном спектакль становится более МакДонаховским.

— Вы не ощущаете сложности в том, что Вам приходится работать с переводами? Вчера на мастер-классе Клим говорил, что в принципе драматургия вещь не переводимая.

— «Сиротливый Запад» и «Череп из Коннемары» мы переводили сами. Я думаю, что наши переводы получились достаточно адекватными МакДонаху. Это очень трудно, но возможно. Я думаю, что режиссеру очень важно иметь сверх чутье. Я делал переводы МакДонаха вместе с зав. литом нашего театра. Мы взвешивали каждое слово, досконально прорабатывали чешские и польские варианты переводов. Сделать перевод очень трудно. Текст автора нужно прочувствовать, просмаковать, как хорошее вино. Просто переводчик пьесу перевести не может. Пьесу должен переводить режиссер. Или режиссер с переводчиком.

 

продолжение интервью

окончание интервью