Театр у моста - 2003

2003


25.10.2003 Когда пурга застит душу

В спектакле «Один день из жизни Мордасова» театра «У Мос­та» есть главное действующее лицо, которого нет в литератур­ном первоисточнике. Речь идет о некоем странном человеке в черном, который ничего не говорит, но на протяжении всего действия то и дело вбрасывает между сце­ническими героями горсти бе­лых мелких бумажек, словно рас­сыпающихся снежинок. К фина­лу спектакля черное подножие сцены обретает белый цвет.

Этот откровенно условный прием, используемый постанов­щиком В. Ильевым, словно ключ от потайной театральной двер­ки, открывает для зрителей вход в образный мир спектакля. Зима обретает переносный смысл: это не только указание на конкрет­ное время года, но еще и образ царствования черных людей, ко­торые делают погоду, царство холодных сердец и бесчеловеч­ных расчетов. Образ искусственной пурги, которая глаза застит, настраивает на тревогу, предо­щущение страшной игры. Напря­женность атмосферы задается и черно-белым цветовым решени­ем места действия и костюмов персонажей в исполнении Ю. Жаркова. Совсем не случайно спектаклю дан подзаголовок — трагикомедия.

Сейчас уже трудно поверить, что сто с лишним лет назад сам Достоевский оценивал «Дядюшкин сон» как «вещичку голубино­го незлобия и замечательной невинности». И первые ее пред­ставления на театре были дей­ствительно комические. Сюжет о том, как одна из дам провинциального города Мордасова по­пыталась выгодно выдать замуж свою молоденькую дочь за неко­его заезжего князя, эдакого «од­ряхлевшего Хлестакова», стар­ца, путающего сон с явью, казался смешным анекдотом. Но вре­мя шло, и жизнь вносила в клас­сическое произведение новые краски. Тема выгодной женить­бы на советской сцене наполня­лась горьким привкусом траги­чески извращенных человечес­ких судеб. В этом эмоциональ­ном русле поставлен и пермский спектакль, но со своим неповто­римым образным решением и актерским исполнением.

После человека в черном — М. Якимова, который не только «делает пургу», но и оказывает разные житейские услуги дей­ствующим лицам, на первом месте по смысловой значимости, несомненно, маменька Марья Александровна Москалева в исполнении Натальи Катаевой. В ее игре мы видим умную, от природы талантливую и властную женщину, которой очень хочется попасть в высший свет. Актрисе удается са­мое сложное: умение естественно и заразительно произносить большие монологи, которые выполня­ют роль, говоря современным язы­ком, своеобразного пиара — оп­равдания безнравственной любви по расчету. В этом смысле Моска­лева — родня человеку в черном, она тоже напускает «пургу», толь­ко не в глаза, а в «сознание» окру­жающих. Режиссер раздваивает образ Москалевой, чтобы ни у кого уж не было никаких сомнений по поводу ее «нутра», на даму в бе­лом — Н. Катаеву и даму в черном — О. Шишмакову. Но зрительское воображение будоражит сильнее, на мой взгляд, от ассоциативного сходства с молчаливым «техноло­гом» пурги.

Главный объект словесной во­рожбы Москалевой — старый князь (Г. Масленников). Сдержанность актерской игры, ведение роли на полутонах и оттенках пробуждает зрительскую фантазию. За этим хорохорящимся «дядюшкой» с пре­красной шевелюрой и несгибаю­щимися коленками следишь с ин­тересом. И в кульминационный момент роли мы оказываемся го­товы вместе с театром вдруг уви­деть среди мордасовского (гово­рящее название) общества имен­но в нем, внешне комическом пер­сонаже, реальную живую, способ­ную к страданию душу, невинную жертву. Когда князь, узнав, что его вовсе не любят, а просто хотят использовать, при всех вдруг мед­ленно снимает с себя шикарный парик, сдирает усы, бороду, обна­жая в страшной гримасе боли лицо, понимаешь, что вместе с наклад­ной красотой рвутся его нервы и сердечная мышца. Поэтому сооб­щение о его смерти, которое про­звучит чуть позже, воспринима­ешь как закономерное следствие.

В роли Зиночки, дочери Моска­левой, согласившейся на мамень­кино предложение, а под финал все-таки не выдерживающей нече­стной игры, выступила начинаю­щая актриса Э. Чудинова. Она про­явила на премьере исключительную искренность, непосредственность, силу обуре­вающих ее героиню противоречи­вых чувств. Но роли, на наш взгляд, пока не хватает нюансов, по кото­рым зритель почувствовал бы ту настоящую любовную драму, что разыгралась до приезда князя, и отголоском чего стал звучащий на сцене выразительный романс на музыку молодого пермского композитора Дмитрия Батина.

Спектакль заканчивается на щемящей ноте печали, когда под размеренную музыку в луче прожектора наконец-то начнут падать никем не спровоцированные, очень красивые снежинки. А на черном кружеве спинки одного из кресел кисточка маляра вдруг прорисует белый абрис кладбищенского кре­ста… Все тленно в подлунном мире, кроме памяти о человечес­кой душе.

 

Галина Куличкина

«Профсоюзный курьер», 25 декабря 2003 г.